© Gray Knight.

Цветы Елены.

Всю свою жизнь, сколько она себя помнила, Елена умела собирать цветы. В детстве ей повезло больше остальных сверстников, на лето она ездила к настоящей бабушке в настоящую деревню, а не на подмосковную дачу, отдающую туристическо-садоводо-любительским уклоном, но и в деревне она всегда собирала цветы лучше всех. Даже бабушка, исконный деревенский житель, вспоминая свою молодость, не могла припомнить таких цветов, как Лена приносила домой из леса. Она всегда ходила за ними одна, но не потому, что не хотела выдавать своих тайных мест для сбора цветов, как думали деревенские девчонки. Дело было в том, что когда она была в компании подруг ей было  некомфортно от того, что она видела и срывала цветок, который не видели остальные. Еленины цветы становились видимыми и начинали вызывать восхищение окружающих, лишь будучи уже присоединенными к букету. Лена никогда не интересовалась ботаникой, возможно, именно поэтому собирание букетов никогда не вызывало у нее того странного чувства, которое испытывали люди, разбиравшиеся в растениях, глядя на ее находки. Впрочем, таких людей в той далекой деревне из далекого детства тоже было немного, цветы, собранные ею, удивляли по большей части своей красотой, нежели необычностью. С подачи бабушки соседки и подруги были просто-напросто уверены, что у девочки дар собирать цветы, и никто не задумывался, почему таких букетов не приносит больше никто, и уж тем более никому в голову не приходило задуматься, существуют ли такие цветы в природе вообще. Окончив школу, Елена перестала приезжать к бабушке, детское увлечение собиранием букетов уступило место другим, точно также, как постепенно уходят из жизни куклы и игра в дочки-матери. Но и во взрослой жизни, уже окончив институт и занимаясь карьерой, Елена иногда вздрагивала, увидев на самой заурядной городской  клумбе или в лесопарковой зоне, где она гуляла с собакой, растение, цветом и формой своих цветков не похожее ни на что другое. Иногда ее тянуло сорвать цветок и пойти бродить, не глядя под ноги, до тех пор, пока в ее руках не окажется целый букет. Впрочем, насущные мысли с легкостью перебивали это стремление. Елена даже предположить не могла, что очень скоро судьба снова приведет ее к цветам из детства.
Замуж Елена вышла, по меркам по меркам сверстниц, поздно, уже после окончания института, но, по тем же самым меркам, удачно – за директора фирмы, где работала экономистом. Жизнь в браке оказалась на удивление мирной и, можно сказать, счастливой, хотя Елена часто ловила себя на мысли, но не может сама себе ответить на вопрос, счастлива  ли она. Свою внешность она всегда оценивала как среднюю – худощавая, в очках, ничего особенного, но верила в комплименты своего мужа, всегда говорившего ей, что именно она – самая красивая и желанная. Она не задумывалась, правда ли это, ей было приятно слушать его слова, и ее это устраивало. События, предшествовавшие роману, окончившемуся свадьбой, она помнила смутно, уж слишком быстро и неожиданно все получилось. До мужа у нее не было мужчин, и сексуальную жизнь ей не с чем было сравнивать, ей казалось, что и тут у нее все прекрасно. Если бы кто-нибудь вдруг сообщил ей, что накануне того дня, когда директор начал проявлять повышенное внимание по отношению к ней, она, сама того не замечая, сорвала-таки с клумбы довольно скромный, но необычный и сильно пахнущий цветок, положила его в сумочку и забыла об этом, она, скорее всего, не соотнесла бы этот факт с последующими событиями. Сладкий запах от ее сумки и одежды держался еще какое-то время, примерно через месяц, разбирая дамские принадлежности, она вместе с другим накопившимся сором вытряхнула из сумочки несколько высохших коричневатых лепестков и чешуйчатый стебелек, но не обратила на них никакого внимания. Шеф дарил ей другие цветы, розы и хризантемы, приезжал к ней в гости, оставался на ночь, и, несмотря на легкое нервное напряжение (она всегда считала, что в служебных романах, знакомых ей по книгам и фильмам, есть что-то неправильное), она была вполне довольна. Слово «счастье» в ее лексиконе занимало одно из последних мест, тем более по отношению к себе.  Когда она задумывалась над этим понятием, иногда формулируя его как «женское счастье», что-то из далекого прошлого приходило ей в голову, но обычно такие мысли, приходившие, как правило, когда она лежала  вечером в постели, плавно переходили в сон и долго не возвращались.
И вот сейчас, сидя у окна в деревенском доме, приятно-жарким летним днем, по истечении значительного времени, прошедшего с того момента, когда все пошло наперекосяк и жизнь стала похожей на туман, Елена вновь задумалась, правда на этот раз ее мысли занимало понятие «несчастье». За окном был виден сад, бабочки порхали с цветка на цветок. Ничего особенного – ромашки, летние георгины, настурции, но именно этот вполне обычный вид собственного сада впервые за долгое время вызвал у Елены целую бурю рыданий. Насколько она помнила, хотя ее память была сильно затуманена регулярно употребляемой водкой с апельсиновым соком и реланиумом на сон грядущий, так она не плакала даже на похоронах мужа. Слез не было, даже когда ей позвонили, и сообщили о случившемся. Даже когда она увидела его искореженный джип. Слишком быстро под рукой нашелся алкоголь, и слишком быстро знакомый доктор выписал ей рецепты на успокоительные средства. Все вообще произошло слишком быстро, и спокойная, малоподвижная психика бывшего бухгалтера, а после жены преуспевающего бизнесмена Лены даже не успела среагировать, когда  семейный, замужний покой превратился в алкогольно-реланиумный. Сидя у окна в собственном деревенском доме, купленном после продажи доли погибшего мужа его деловому партнеру, совершенной быстро и качественно их семейным адвокатом, с которым Елена через пару месяцев после трагедии, возможно, ухитрилась даже переспать,  она рыдала так, как не рыдала никогда в жизни.  Она думала, что никогда не знала счастья, теперь же она по крайней мере поняла, что собой представляет его антипод.
Сначала Елена не поняла, почему плачет. Она даже удивилось, но слезы душили ее, а душа металась, не в силах успокоиться. Горечь утраты? Она поймала себя на мысли, что с трудом может вспомнить даже лицо мужа, настолько сильно было стремление забыть обо всем. Что же тогда? Она рыдала и не могла понять, почему именно сейчас, в летний день, когда уже все начало проходить, и не столь сильным было стремление выпить, почему именно сейчас пришло осознание того, сколь же она несчастна. Не отдавая себе отчета в своих действиях, Елена бросилась прочь из дома и начала, не обращая внимание на более чем удивленный взгляд деревенской старушки, наблюдавшей за ней с дороги, рвать с корнем цветы из клумб, посаженные еще прежней владелицей дома, и бросать их в кучу, топтать ногами уже вырванные растения, а в голове ее билась одна мысль. «Это не те цветы. Это не мои цветы. Они не настоящие. Они…». Елена уже не замечала, что повторяет эти слова вслух, а потом, когда клумба была уничтожена, и ромашки с петуниями валялиь рядом, стоптанные и мертвые, она выбежала за ворота, и не видя ничего вокруг от слез и застилавшей глаза ярости, непонятно на что обращенной, бежала, бежала, бежала по проселочной  дороге, огибавшей холм и уходящей в лес.
Когда через несколько часов Елена возвращалась домой, ее было не узнать. Ее глаза, обычно затуманенные в последнее время, светились, как у шестнадцатилетней девушки перед первым свиданием. Походка стала летящей и плавной, спина гордо выпрямилась. Она очень хотела бы, чтобы кто-нибудь из местных, с кем она успела познакомиться, встретил ее и подивился, но не тому, как она изменилась – об этом Лена и понятия не имела, а тому, какой чудный цветок она несла в руке. Цветок был синий, с длинными полупрозрачными, чуть мохнатыми лепестками и желтыми толстыми тычинками, окружавшими кувшинообразный темно-бордовый пестик. Он пах лучше, чем самые дорогие духи, которые дарил ей муж. Придя домой, она первым делом поставила цветок в пустую бутылку, налив туда не водопроводной, а чистой родниковой воды, потом, в первый раз за долгое время, приготовила настоящий ужин вместо супа из пакетика, но не села за стол, пока не разыскала в сарае старые грабли и не убрала из-под окна с глаз долой все, что осталось от клумбы. Она переоделась в чистое длинное полотняное платье, вместо обычной водки с соком откупорила бутылку сухого французкого вина и выпила за едой всего полбокала, а, ложась спать, еще раз прикоснулась носиком к цветку, и забыла про все свои лекарства. Она даже вспомнила про свою бредовую связь с адвокатом мужа и хотела было порадовать его по телефону известием о том, что любовник он никакой, но передумала. Ей не хотелось никого обижать, снова хотелось жить, но самым главным было то, что она, наконец, поняла, что такое счастье, и вспомнила, что давно, в детстве, была счастлива каждое лето, приезжая в деревню к бабушке, а те чувства, которые она испытывала зимой, живя в городе и посещая школу, были такими же серыми и туманными, как и всю ее взрослую жизнь. И еще она поняла, чего хочет.
Всю следующую неделю Елена до самозабвения бродила по лугам и по лесу, собирая цветы. Увядающие букеты она аккуратно перевязывала нитью и вешала над кроватью, а на их место ставила в воду новые букеты. Каждый вечер ей казалось, что она изучила уже все окрестности, но на следующий день набредала на новые места и новые, ранее не виденные растения. Елена упивалась давно забытым занятием, но в один из вечеров пришла из леса неожиданно погрустневшая. Депрессия ушла окончательно, цветы спасли ее, но сейчас ей вдруг захотелось чего-то большего. Более, того, она была уверена, что способна на что-то большее.
Засыпая, она вспомнила лицо мужа. Она лежала в деревне, в бревенчатом доме, в постели, возле которой стоял такой прекрасный букет, а он лежал на городском кладбище, под дорогим мраморным камнем. Елена заплакала, но сейчас ее плач уже не напоминал голос раненого зверя. Это был тихий женский плач, и она чувствовала очищение и искупление грехов, хотя и не была ни в чем виновата. Решив, что завтра же с утра пойдет в лес, забредет далеко-далеко, наберет букет самых лучших цветов, которые попадутся ей, а потом отвезет этот букет на могилу мужа, она постепенно успокоилась и заснула.
Следующий день выдался пасмурным и ветреным, хотя накануне ничто не предвещало такой погоды. Было сухо, но солнце лишь изредка проглядывало между быстрыми облаками. И еще было холодно. У Елены не возникло даже мыслей отказаться от своих намерений, она лишь оделась потеплее, собираясь в лес. Легкая тревога за то, что она не сможет найти места, где росли бы лучшие цветы для ее мужа, лишь немного омрачала ее настроение, чистое и светлое, в котором она неизменно просыпалась все это время. Она прошла через луг, поглядывая вокруг, цветов было много, но все они, по ее мнению, не подходили. Ей хотелось отыскать что-то особенное. Лес, обычно такой светлый и прозрачный, неожиданно сменился на еловую чащу, но бояться леса она не умела. Елена шла и шла, смотря под кустами, отмечая взглядом крупные белесые поганки и вполне заурядные лютики, пока не оказалась на небольшой круглой поляне, такой же полутемной, как и весь заросший елями участок леса, в который она забрела. Всю дорогу она пыталась вспомнить и воссоздать то чувство, которое помогало ей собирать цветы тогда, в детстве, когда нужно было собрать особенный букет ко дню Троицы или ко дню рождения бабушки,  и, выйдя на поляну, она подумала, что мастерство возвращается к ней нереально быстро. Поляна благоухала досель незнакомым запахом, торжественно-печальным, с едва уловимой нотой гниения, органично вписывавшейся в общий аромат, и у Елены не осталось сомнений в том, что она нашла то, что надо. Она начала собирать букет. Центром композиции послужил крупный цветок на длинном, серовато-зеленом стебле, с небольшими, не больно покалывавшими руку шипиками, и прозрачными, словно созданными из паутины, закрученными лепестками, окружавшими кисть покрытых белым пухом нитей. К этому красавцу Елена прибавила несколько белых, с едва уловимым розовым оттенком, мясистых, как ей показалось, орхидей, которые чуть слышно скрипели, когда она срывала их. Еще она собрала много цветов с твердыми широкими лепестками цвета старой слоновой кости, каждый из которых заканчивался небольшим острым клювиком, из-за чего цветки напоминали пасти маленьких чудовищ. Вспомнив, что количество цветов должно быть четным, Елена решила поместить в середину букета к полупрозрачному бледному цветку второй, такой же величины, но с лепестками, сменявшими цвет от светло-желтого в начале до багрово-фиолетового на кончиках, с почти черной сердцевиной. От аромата букета слегка кружилась голова. На обратном пути Елена хотела собрать еще один букет для себя – от разнообразия цветов в ней проснулось нечто, похожее на жадность, и хотелось нести домой все, что попадается под руку, все, что так непохоже на доведшие ее до нервного срыва гладиолусы и тюльпаны, но она удержалась, твердо решив сначала отвезти уже готовый букет на могилу мужа. В продолжении мыслей о чем-то большем, нежели простое собирание цветов, ей пришло в голову, что необходимо отдать этот долг памяти, прежде чем будет возможно каким-то образом усовершенствовать свой дар.  В конце концов, у  нее впереди было целое лето.
К вечеру пошел дождь, и Елена, возвращаясь с кладбища, уже было подумала, не остаться ли ей переночевать в городской квартире, но дождь всего лишь моросил, а квартира, пустая и пыльная, не прельщала ее по сравнению с деревенским домом, украшенным цветами. Однако по мере приближения к деревне дождь усиливался, а едва Елена успела переступить порог, разразилась настоящая буря. Она забралась под одеяло и слушала шум ветра и льющейся воды. Почему-то не спалось. Мысль, что погода может помешать пойти назавтра за цветами, не добавляла покоя. Днем Елена убралась на могиле мужа, в чувством неприязни, не слишком, впрочем, сильной, забросила подальше букет гвоздик, принесенный на могилу неизвестно кем,  положила т на чистый подметенный мрамор свой букет, и теперь, представляя, как потоки дождя с градом уничтожают плоды ее трудов, она снова была готова заплакать. Сейчас ей казалось, что никакого ожидаемого от ее поездки на кладбище очищения не наступило, наоборот, она словно сделала шаг обратно к депрессии,  из которой только выкарабкалась,  единственным выходом ей представлялся новый поход за цветами, но было непохоже, что погода исправится. Елена пыталась успокоить себя и уже думала, что следует принять таблетку, как  в дверь громко и как-то грубо постучали. Часы в это время заканчивали бить час ночи.
- Кто там?
Нет ответа. Она уже было хотела идти в постель, но стук повторился, только теперь в окно. Не представляя, кто это может быть, Елена отдернула занавеску и прижалась к стеклу, но кроме текущих по стеклу струй дождя ничего не увидела. Постучали в другое окно, а потом раздалось тихое царапанье по стеклу чем-то острым. Елена никогда в жизни не испытывала страха, но сейчас, вместо того, чтобы продолжать выяснять причину стука, просто забралась в постель и накрылась одеялом с головой. Кто-то продолжал стучать, то в дверь, то в окно, словно обходя дом по кругу, а она лежала под одеялом, трясясь крупной дрожью, а потом стук прекратился, и она уже было облегченно вздохнула, когда вдруг услышала, как открылась и закрылась входная дверь, и шаги приблизились к двери ее спальни. Елена очень хотела зажмуриться и не шевелиться, но вместо этого села в кровати, скомкав руками одеяло и вцепившись в него, и широко раскрытыми глазами смотрела, как дверь открывается.
 Свет в прихожей горел. Елена никогда не видела приведений, и то, что стояло на пороге, не было бы на него похоже, если бы не являлось ее погибшим полгода назад мужем. Он выглядел вполне по-человечески, не был ни полупрозрачным, ни полусгнившим. Мертвый муж был одет в костюм-тройку, но Елена не могла вспомнить, был ли это тот костюм, в котором его похоронили. Тем не менее, во внешности призрака было что-то потустороннее, выдававшее его принадлежность к другому миру. Выражение его лица было беспокойным и злобным, глаза сверкали, на губах застыла сардоническая усмешка. Когда призрак начал говорить, окаменевшую от страха Елену пронзила волна холода, в лицо пахнуло могильной стынью.
 -Хороший букетик ты мне принесла, зря только.
 Елена безмолвствовала, не в силах ответить.
- Мышь ты серая, а не женщина. Сам не знаю, зачем женился…  - фигура привидения задрожала, словно от сильной боли.  Елена, лихорадочно припоминая известные ей фольклорные истории о призраках, пыталась сообразить, как ей себя вести, но присутствие потусторонней фигуры парализовали ее волю, и она снова ничего не сказала.
- Убери букет, а то каждую ночь ходить буду.
-  Я же хотела сделать тебе приятное, я же люблю тебя – выдавила из себя Елена, но призрак, казалось, не слушал ее вовсе, тратя всю свою мертвую энергию на то, чтобы говорить самому.
- Терпеть тебя никогда не мог. Жил с тобой, как по принуждению. Ненавидел таких баб, как ты… всю жизнь… зато с какими девками я от тебя гулял…
Хотя смысл сказанного в полной мере не успел дойти до нее, она смогла наконец преодолеть оцепенение и, встав с постели лицом к лицу с мертвецом, громко произнесла одно-единственное действенное в таких случаях слово:
- Уходи!
Призрак заскрипел, заскрежетал зубами и начал пятится к двери, а Елена, в которой ледянивший тело страх сменился какой-то непонятной силой и яростью, взяла из вазы красивый снежно-белый цветок и наступала на мужа, вернувшегося из могилы чтобы опровергнуть все свои прижизненные комплименты. Она замахнулась на него цветком. Он зашипел и стал пятиться быстрее, пока, наконец, не оказался на крыльце. Дверь сама собой захлопнулась перед Еленой, которая защелкнула ее на щеколду, положила свой цветок поперек порога, а потом обессилено опустилась перед дверью на пол и заплакала. В прихожей было зеркало, и она, увидев свое отражение. Осознала, что все комплименты ее мужа действительно были ложью. Она была заурядней заурядного, и сама себе напомнила чахлые и безжизненные цветы городских клумб. Сам факт посещения привидением не произвел на нее того убийственного эффекта, как осознание собственной серости и никчемности. Она проплакала всю ночь, плакала на следующий день, когда ездила на кладбище и заменила букет на могиле мужа на один-единственный сверкающий белый цветок, обладавший властью против призраков. Мертвячный букет она выбросила, уже отойдя от кладбища на приличное расстояние, чтобы он не попал на чью-нибудь еще могилу, и тут ее осенило. Она поняла, что муж восстал из мертвых, движимый силой ее цветов, и убрался, не причинив ей вреда, когда она прогнала его другим цветком. Она вспомнила и тот день, когда зародились ее отношения с ним, вспомнила и тот цветок. Что положила к себе в сумочку, и запах того цветка. Вывод напрашивался сам собой – те цветы, которые умела находить только она, обладали странной властью над окружающим миром. По крайней мере, некоторые из них. Елена вспомнила, что как раз думала о том, что неплохо было бы выйти замуж, когда ей на городском сквере попался тот, самый первый сорванный ею со времен детства цветок, который, без сомнений, и заставил шефа жениться на ней. Осознание своей власти, дарованной через цветы, потрясло ее. Слова, сказанные призраком, в свою очередь, заставили ее понять, чего она хочет добиться с помощью свой власти. Елена, забыв про пережитый кошмар и признаки надвигающейся депрессии, начала обдумывать свой план. Она могла это сделать. Она хотела быть красивой.
Прошло некоторое время. Елена все также бродила по лесам, но озабоченное выражение ее лица постепенно сменялась на торжественное. В эти дни она редко приносила домой больше одного цветка, а иногда не приносила цветов вовсе, зато в ее корзинке можно было увидеть странного вида мясистые корешки или остро пахнущие лопухастые листья. Один раз бродячая собака схватила зубами кусочек корня. Оброненный Еленой по дороге домой,  через час, с пеной у рта и красными глазами, бросилась в пруд и плавала, словно пытаясь унять внутренний жар, пока не обессилела и не пошла ко дну. Стол в спальне Елены теперь был накрыт белой скатертью, на которой в были разложены высушенные цветы и другие части невиданных растений, а также приготовлена ступка с пестиком и большой коньячный бокал. Наконец, в один из дней, Елена вернулась домой, неся последний ингредиент – огромный светло-голубой цветок со стеблем, словно отлитым из золота. Она терпеливо ждала почти целую неделю, пока он не высохнет, подвешенный к потолку, и не станет хрупким и невесомым. Когда это произошло, Елена, дождавшись вечера, занялась последними приготовлениями. Она принесла в комнату большое зеркало из прихожей, установив его так, чтобы первым делом увидеть свое лицо, проснувшись утром. Потом она налила в большой бокал красного вина и поставила его перед собой. Она знала, что некоторые из принесенных ею растений смертельно ядовиты, некоторые способны превратить человека в зверя и наоборот, поднять мертвого и вызвать засуху, но она верила в себя, и, работая пестиком в ступке, измельчила все травы в тонкий порошок, раскладывая каждую порцию на скатерти разноцветными кучками.
 - Я хочу быть красивой – вслух продекламировала Елена, дожидаясь, когда солнце за окном окончательно упадет за горизонт. Когда от света дня осталось лишь алое зарево, она взяла в одну руку бокал с вином, а в пальцами другой набрала щепотку порошка из первой по счету кучки. Елена начала смешивать.