© Gray Knight.
Последний лист Иггдрасиля
Он не был старше, чем Вселенная. Он сам являлся Вселенной. Он не был похож на дерево, но был деревом по сути. Титанический ясень, покрытый обледенелой у основания корой, обдуваемый мировыми ветрами, пронизывающий своими корнями Ад, проходящий стволом через миры и галактики, раскинувший ветви сквозь вечность. Великий Иггдрасиль. Когда-то, во времена молодости мира, его ветви покрывала жесткая листва - первые листья в мире, и белки-созвездия резвились в его кроне, а у корней гуляли юные боги, творцы Мидгарда, проливая на почву вокруг священный мед. Ясень видел и знал все на свете - под его сенью произошло первое в мире убийство и первый в мире обман, тень от его раскидистых ветвей пронизывали сполохи от молниеносных ударов Торова молота, гремящих из-за сверкающих крепостей Асгарда, с юга, где шла постоянная война с гримтурсами - порождениями Хаоса и Тьмы. Среди корней Иггдрасиля мудрые Норнысплетали нити судеб из мельчайших водяных брызг источника Урд, щедро добавляя в ткань то золото и серебро, а то желчь, яд и деготь. А потом иная жидкость окропила Вселенную , и было ее много, и была она горька, потому что все существа, кроме одного, плакали в девяти мирах. Не прошло и мгновения, как увял цветущий Иггдрасиль, и облетели с него никогда не знавшие тлена листья. Миллионы лет миновали за это мгновение в мире Людей, уже успевших забыть Богов-отцов, поклониться другим, забыть и их, чтобы остаться вовсе без веры и почитания. Кончилась весна Мира, подходило к концу и лето. Одиноко стоял Иггдрасиль, медленно и бесцельно бродили у подножия постаревшие боги, и единственный последний лист трепетал на его ветви. Ветвь битвы, лист - вестник Пламени Рагнарека.
* * *
В последнее время в туристическом бизнесе все явственнее начала прослеживаться тенденция к смене приоритетов. Все больше клиентов предпочитают проводить свой отпуск не в бестолковых поездках к южным морям, которые не обещают ничего, кроме ультрафиолетового облучения кожи и траты денег, а выбирают путешествия к морям северным. Русских манят земли, принадлежащие родственной культуре, поэтому так называемые скандинавские туры становятся весьма популярными, тем более, что по сравнению с уже немодной и пошлой южной экзотикой суровая природа и стильные сувениры севера не оставляют равнодушными любителей путешествий. Наверное, именно поэтому выглядел неудивительным тот факт , что с самолета, принадлежащего туристической авиакомпании, специализирующейся на организации поездок в северные европейские страны, и только что благополучно вернувшегося на родину из десятидневного тура “Петербург - Хельсинки - Осло - Стокгольм - Петербург” сошло действительно много туристов. Странным могло показаться лишь то обстоятельство, что никто из них не заметил появления пассажира, которого не было перед отлетом из Швеции. Это возникновение непонятно кого и непонятно откуда представлялось чем-то абсолютно нормальным и самим собой разумеющимся, чего однако нельзя было сказать о внешности незнакомца. Это был высокий мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти, с длинными, собранными в хвост седеющими волосами, осанистый и степенный. На нем было очень длинное кашемировое пальто, весьма, по-видимому, дорогое, но странного цвета. Оно было темно-синим, но не таким, какое можно увидеть в магазине или на улице. Это был цвет океана, над которым сходятся грозовые тучи, цвет никогда не таявшего векового льда. Из-под пальто виднелся синий костюм-тройка с перламутровым отливом, который дополнял идеально завязанный черный галстук с вышитым серебром причудливым вензелем. Однако наибольший интерес представляло лицо “лишнего пассажира”. Оно было исполнено стальной воли и самодисциплины, но в то же время отличалось тонкостью и благородством черт, которые можно было бы назвать идеальными, если бы не одна деталь. Вокруг головы над бровями тянулся витой кожаный шнурок, на котором был закреплен черный кружок, закрывавший правую глазницу, в которой, очевидно, отсутствовало содержимое. Тем не менее, одноглазость ничуть не умаляла своеобразного шарма незнакомца, напротив, благодаря ей от него веяло какой-то пиратской романтикой. Имидж дополняла трость, выполненная в виде миниатюрного древнего копья из потемневшей от времени древесины. Сжимая ее в руке, человек спокойно спустился с трапа, и, вместо того, чтобы отправится в здание таможни, пошел в совершенно противоположную сторону и растворился в предвечерней мгле.
* * *
Из криминальной сводки за прошедшую неделю.
... отмечено резкое возрастание количества убийств особого рода. Эти случаи объединяет то, что они были совершены, казалось бы, без какой бы то ни было мотивации. Убийства происходили в самых разнообразных местах - барах, ночных клубах и просто на улицах. Хотя в наличии не имеется объективных данных, позволяющих связать эти случаи между собой, криминалисты, основываясь на косвенных уликах и показаниях свидетелей, считают, что преступления совершены одним лицом либо группой лиц. Наряду с этой следствие занимается разработкой других версий. На сегодняшний день зарегистрировано 16 убийств, которые с большой долей вероятности можно отнести к данной группе. Ведение расследования взято под контроль городской прокуратурой. В своем интервью возглавляющий следствие ...
* * *
В небольшом полутемном кабинете, заваленном книгами, рукописями и прочими бумагами, за столом сидел человек в черном бархатном халате. Свет лампы выхватывал из темноты фрагменты обстановки кабинета - на стенах можно было различить гравюры и гобелены, на полу распласталась огромная медвежья шкура. Слева от стола, покрытого бархатной скатертью, на деревянной подставке стоял темный футляр мореного дуба, чем-то напоминающий миниатюрный гроб. На его крышке блестела серебряная инкрустация, в которой глаз специалиста по истории и культуре древней Скандинавии различил бы надпись Старшими Рунами. На самом столе, который лампа освещала лучше всего, были разбросаны разнообразные письменные принадлежности, старинного вида бронзовые и серебряные кольца и подвески, газетные вырезки, испещренные карандашными пометками, и какие-то словари. Посреди стола, сверкая своей современной белизной среди несколько средневеково-мрачноватой обстановки комнаты, стоял включенный компьютер --- “Pentium-233”.
Внешний вид хозяина, который, изредка сверяясь с изображением на мониторе, что-то записывал перьевой ручкой в толстую тетрадь, был усталым и даже каким-то болезненным. Он был небрит, волосы в беспорядке лежали на голове, оставляя открытым высокий бледный лоб, на котором выступило несколько капелек. Сжимающие ручку длинные аристократичные пальцы, казалось, жили вместе с ней собственной жизнью - на бумаге появлялись схемы, записи, соединенные стрелками, какие-то вычисления и неясные знаки, при этом взгляд человека, казалось бы, направленный в тетрадь, словно проходил сквозь нее, был отсутствующим и рассеянным. Мертвую тишину кабинета не нарушало ничто, однако человек в черном уже готов был оглохнуть от дикого завывания ветра (он был уверен - северного ветра), которое он слышал постоянно в течение последних нескольких дней. Ветер бесновался у него в голове, а перед глазами постоянно стояла одна и та же картина, сквозь которую он видел окружающий мир и которая становилась совсем четкой, когда глаза закрывались. Пожелтевший лист ясеня, трепетавший на сильном ветру. Единственный на всем дереве.
* * *
Из протокола допроса свидетеля К.
... регулярно заходил в эту кафешку. Так и в тот вечер. Я взял себе перекусить малек, доедал уже почти, когда... Нет, я не употребляю - “торпеду” вшил недавно. Так вот, на протяжении всего времени, пока я сидел, за соседним столиком двое беседовали . Один - тот самый, ну вы знаете. Все равно описывать? Как скажете. Так вот, один - высокий, плотного телосложения мужчина лет тридцати, прикрученный, типа. Одет был в черную куртку из дубленой кожи, брюки на нем были шелковые, тоже черные, а больше я ни на что и не обратил внимания. Пострижен вроде коротко. А второй - он, я так понимаю, вас больше интересует, очень был на него похож. Только вот в одежде у него преобладали синие оттенки... Нет, точнее не помню. Да, вот еще - что меня больше всего удивило. Помещение, в котором забегаловка находится, полуподвальное, свет там приглушенный, а тем вечером - так вообще полумрак, а на том, другом, почему-то очки были не то что с затемненными, а абсолютно черными стеклами. И сами очки большие такие, на пол-лица. И вот они говорили-говорили, а потом этот, в очках который вдруг встал резко... Да, разговор-то у них, по обрывкам судя, серьезный был, а перед этим потерпевший ваш вдруг засмеялся так - вроде наигранно и в то же время издевательски как-то. Ну, второй, короче, встал и как-то незаметно рукой махнул у него перед глазами, постоял секунд десять, и вышел. Потом смотрю - а мужик-то головой на стол и упал, а потом кровь по скатерти поползла. Ну, подбежали - официант, еще кто-то там, повернули, глядь - а у него шея вроде как разрезана. Ну, побежал звонить кто-то, а я ...
* * *
На крыше блочной семнадцатиэтажки, открытой всем ветрам, опираясь обеими руками на ограждение стоял, встречая хмурый осенний рассвет, человек. Еще совсем недавно он выключил свой компьютер и встал из-за рабочего стола, собираясь наконец выспаться после завершенной работы, но сон не шел к нему, поэтому, сменив домашний халат черного бархата на кожаную рокерскую “косую” куртку и потертые черные джинсы он прогулялся до ближайшей высотки и зашел на крышу. Успевшие утомить его видения ушли и уступили место реальности - северный ветер точно также завывал и бесновался вокруг, но, в отличие от ТОГО ветра, он не нес в себе никаких зловещих предзнаменований. Когда ветер на некоторое время затих, человек снял с головы шляпу, и, подождав, пока ветер налетит с новой силой, чтобы поиграть с его волосами, глубоко вдохнул принесенный этим порывом утренний воздух. Ему показалось, что тот воздух, которым он дышал во время затишья, почему-то не являлся по-настоящему утренним. Ощущение понравилось, и он попытался еще раз вдохнуть очередной порыв ветра, но закашлялся и, поеживаясь, снова натянул шляпу на голову.
Наконец, словно решившись после долгого раздумья, человек легко вскочил на бетонный парапет и осторожно извлек из кармана куртки свернутый в виде свитка лист бумаги. Это был плод его ночных трудов, и, судя по всему, он собирался поделиться им с ветром, крышей и полусонным городом. Развернув свиток, его создатель поднял голову, взглянул на грязно-розовое зарево восхода и начал читать. Хотя он написал это сам, сначала ему показалось, что с языка сходят какие-то непонятные, но исполненные тайного смысла слова, хотя эти самые слова были мучительно изгнаны им из глубин собственного “ego” какой-нибудь час назад. Это было стихотворение, сложенное в размере классической древнеисландской поэзии. Вслушиваясь в висы, ветер налетел с новой силой, лист бумаги в руках человека затрепетал и захлопал, но голос продолжал звучать в предрассветной мгле. Стихи был сложены специально для обращения к тем, кто повелевал Северными ветрами, и они достигли своей цели. Обыкновенный парень в кожаной куртке, взбудораживший всю Вселенную своим голосом, преображался с каждой секундой, с каждой произнесенной строкой, причем эта метаморфоза происходила скорее с его внутренним миром, нежели со внешностью. Через несколько строф изменения были уже налицо - если раньше человека, стоящего на крыше, можно было принять за вышедшего подышать с сильного похмелья неформала-металлиста или за собиравшегося совершить нечто суицидальное наркомана, то сейчас на парапете, изредка поднимая глаза на разворачивающийся восход, стоял совсем другой человек. Перед его глазами раскинулись покрытые жухлой, растущей на голых камнях, травой склоны и равнины Исландии, далеко под ним плескался извилистый туманный фьорд и ветер доносил снизу мелкие соленые капли. На вершине холма в развевающихся шерстяных, потрепанных долгими скитаниями одеждах стоял человек с пергаментным свитком в руках и произносил резковатые, будто грубо изготовленные из железа слова, звучащие тем не менее по-своему красиво и мелодично. Он уже не был тем, кто поднимался по лестнице на крышу - он был Скальдом, читающим свои висы холмам и фьордам, гейзерам и ветрам. Его пение неслось стрелой через пространство и время. Забыв обо всем, он пел песню богам и богиням, и себе, равному им, в совершенстве познавшему руны - величайший секрет в мире людей. Он летел на выкованных им из слов крыльях, и видел все миры с высот Асгарда. Он опускался в подземелья инеистых великанов и выплывал оттуда, купаясь в водах источников Нифльхейма. И тогда он увидел то, что подтвердило смутные темные предчувствия, не дававшие ему покоя. Именно благодаря этим странным видениям в последнее время из-под его пера выходили стихи, равных которым не было, но он не мог увидеть сквозь дома и дымы большого города ничего из того, в чем хотел бы убедиться. А сейчас он увидел. Как колдун через свой магический шар, сквозь поверхность вдруг явившегося взору уже почти пожелтевшего ясеневого листа он разглядывал идущего через страны и государства человека, сеющего вокруг себя смерть и разрушения, не щадящего никого из тех, кто не ответил правильно на поставленный вопрос. Эта мрачная фигура с каждым часом становилось все сильнее, все выше и величественнее. А потом перед взором скальда вдруг появилось видение лица человека, несущего гибель, и он ужаснулся. Возникший в его не знавшей испуга душе страх был беспредельным и темным, он поселился там мгновенно, но явно надолго и накрепко. У человека, который взглянул из глубины ясеневого листа, который, наверное, был где-то совсем рядом, не было правого глаза.
* * *
По ночному шоссе, высвечивая фарами огромное пространство впереди, мчался автомобиль. То, что исходившее от него сияние было подобно имевшему место при Преображении Христовом, было понятно: вдобавок к четырем передним фарам, на крыше джипа было установлено еще шесть. За рулем сидел самый что ни на есть типичный “браток” со всеми полагающимися прибамбасами. Из кармана куртки торчала антенна сотового телефона, под мышкой левой руки висело нечто объемное и увесистое. Мужик возвращался из загородного ночного клуба и находился в весьма приподнятом настроении, и, возможно, именно поэтому, когда прожекторы его машины высветили из темноты “поршак” на обочине и стоящего возле него человека в странно-синем пиджаке с вытянутой в сторону рукой, в которой был зажат мобильник, он решил остановиться. Второй причиной было то, что своим все-таки надо помогать (если это, конечно, не дмитровские).
Джип остановился аккурат посреди шоссе напротив “порше”, и водитель открыл пассажирскую дверь. Голосующий заглянул в салон - он был очень похож на сидящего за рулем, только на лице красовались круглые черные очки. Не давая водителю джипа открыть рта, человек произнес густым сочным баритоном:
- Слышь, братан, ты до города не подкинешь? Тачка не едет че-то, и телефон, падла, как назло отключился. Совсем беда.
- Лады, залезай.
Пока пассажир садился в машину, водитель незаметно извлек из-под куртки пистолет весьма старой, но не потерявшей своей актуальности системы “ТТ” и положил его на полочку под приборной панелью рукояткой к себе - он никого никогда не боялся, но случаи, они разные бывают. Потом он в несколько нагловатой манере поинтересовался у новоявленного попутчика, откуда он взялся и кто вообще такой.
- Да я, брат, с похорон ехал, а тут двигло заглохло и кранты.
- А кого хоронили-то?
- Да кореша тут одного завалили.
Водитель несколько раз понимающе покивал головой. Было видно, что некоторая существовавшая ранее неприязнь к пассажиру у него постепенно исчезает. Становилось ясно, что это явно не лох понтующийся, а человек с понятиями - оставалось выяснить, не состоит ли он во враждебной братве.
- Хреново... Кто да как, если не секрет?
- Лажа вышла - кирдец полный. Был чувак, короче, понтовый до безумия, но по понятиям перетирал, и авторитетный достаточно. Поехал он в Штаты какие-то там свои трынки улаживать, ну, месяца на два. Возвращается, ну и по случаю в одном кабаке загородном сходнячок собрался. Ну, в натуре, не правилка, а так, по-дружески чисто - посидеть, выпить, побазарить. И этот корешок, который, за бугор отваливал, говорит: я, типа, вам подарки привез. Достает там феньки всякие, шуры-муры, ничего особенного, а потом, короче, бронежилет какой-то офигенный - с виду вроде как пиджак, из тряпочек сшит, все дела, а на самом деле, говорит, ни хрена ничем не прошибешь. Стали все заценивать, руками трогать, а потом пацан этот сказал, что, типа он его щас наденет, и в упор в себя из макарова шмальнет. Ну...
- Это он, в натуре, круто заявил. Я бы, наверное, тоже так сделал. Я, конечно, понимаю, своих за лохов не держат, но если че-то показываешь и по этому поводу пальцы гнешь, то за базар отвечать надо.
- Ладно, ты слушай сиди. Шарахнул из пушки - хоть бы хны. Даже синяка не осталось ни фига. Ну, а там все перепитые сидели, короче, на всю честну компанию еще пяток стволов нарисовалось. Давай, все подходить, с ним по рюмахе хлопнут, ну а потом в качестве, типа, напутствия, пальнут в него пару раз. Ну, всем весело. А там один паренек был, так вот он тоже в Америку мотался, у него “Глок” был, последней модели, сверхсекретный - охренительная пушка. Он тоже хотел выстрелить, но стремно было. Так вот, он там одному, шестерке своей, говорит - хочешь, мол, шмальнуть, и дает ему, сука, незаметно причем, чтобы не просек никто, эту дуру. Ну, тот взял, даже подходить не стал, как мочканет метров с пяти. Этот жилет сраный в клочья, и кровища по стене. Все протрезвели моментом, а лучший кореш того парня, которого грохнули, быстрее всех. Щас, говорит, пойду, скорую вызову. Возвращается с “Ремингтоном” помповым в руках, бледный, “Все ложись!” орет, и этому парню, который стрелял-то, раз пять в живот и в грудак. Ну че делать, базар ясный, трупы забрали и заднего двинули.
- Блин, хорош. Прехреновейшая история, скажу я тебе. Расстроил ты меня, прям слов нет, брат.
- Погодь, ты мне вот на какой вопрос ответь. Просто, как на духу. Как по-понятиям выходит - тот, что в бронежилете был, умер как мужик нормальный, в натуре, так?
- Ну, ясный пень.
- И значит вся воля и зона тоже его помянуть должна, и слезу пролить по нему не западло?
- Блин, ну ты спрашиваешь. Как звали-то его?
Рассказчик немного помолчал, потом тихо назвал имя. Лицо водителя вдруг потемнело и вытянулось, на нем проступила усталость и какая-то злоба.
- Чего? Как ты сказал? Балда? Балда долгопрудненский? Пассажир медленно повернулся и взялся за дужку своих темных очков, но тот не заметил этого - его правая рука уже отпустила руль и легла на рукоять пистолета.
- Да я большей падлы в жизни не видел! Жил как собака, и сдох так же. И я по нему панихиду справлять буду? Я, блин, по шестым номерам в жизни не ныл.
Изменившимся голосом, безо всяких слов-паразитов, отвернувшись к стеклу, человек в синем пиджаке снял свои очки и медленно произнес:
- Ты не знаешь одной вещи. Это был мой сын.
- Так значит ты и сам из этой урлы позорной?! Ты, что, не сечешь, я ж щас тебя замочу в натуре. Ты за базаром следи, сука..!
Он на одном движении поднял пистолет и снял его с предохранителя, но тут пассажир обернулся и “братан”с ужасом увидел у него пустоту вместо правого глаза. Потом дорога закружилась и завибрировала под колесами машины, и, чтобы избавится от от этого ощущения, водитель на доли секунды закрыл глаза. А когда открыл, ночного шоссе перед ним уже не было. Он стоял посреди каменистой равнины. Под ногами шуршала худосочная травка, кое-где лежал снег. Вдали виднелись горы, в резавшем грудь холодном, но до безумия чистом воздухе чувствовалась близость моря - это ощущение он запомнил с той поездки на Канары. Парень с удивлением заметил, что вместо нормальной одежды на нем напялена какая-то кожаная, мехом внутрь, хламида, такие же штаны, а поверх всего этого стискивающая торс серая кольчуга. Она была тяжелой, и , наверное. холодной. Обратив внимание на непривычное ощущение тяжести в правой руке, он перевел взгляд и обнаружил, что вместо “тэтэшника” его пальцы сжимают стальной меч с бронзовой рукоятью, покрытый непонятными письменами, сверкающий в свете солнца. Думать, откуда взялась эта трава, эта одежда, меч, откуда ночью взялось солнце, времени не было - весь разговор с попутчиком вдруг начал прокручиваться у него в голове, как показания на магнитофоне в кабинете следователя, но голос был совсем другой, и слова были другие. Но история была та же....Бог весны, сын Великого Одина, светлый Бальдр. Кроткий, как утро, и прекрасный, как сама любовь. Он не делал зла никому в своей жизни. Он не должен был умирать никогда, но ему предсказана была скорая гибель...Слова звучали, а вдалеке послышался какой-то свист. Возле гор виднелось облачко пыли. Тогда жена Одина, Фригг, мать Бальдра, взяла клятву у всех живых существ на земле, у трав и деревьев, драконов и эльфов, что никто из них не причинит зла Светлому сыну ее. Лишь побег омелы был слишком молод, и не смог дать этой клятвы. И повеселели боги - голос зазвучал громче, и пылевое облако приблизилось - и с новой силой зацвел Иггдрасиль, и запылали вновь пиршественные огни Асгарда. И стоял Бальдр посреди самого большого зала Валгаллы, и развлекались боги, стреляя в него из луков и метая копья - ничто не могло причинить ему вреда. Слушая голос и одновременно наблюдая за облаком, парень, как зачарованный, повторял еле шевелящимися губами незнакомые слова, а история продолжалась. Но не рад был коварный Локи, видя, что светятся радостью и весельем лица богов, и все крепче сжимали его пальцы копье из побега омелы, слишком юного, чтобы давать клятвы, и достаточно крепкого, чтобы принести смерть. По просьбе его метнул это копье слепой Ход, и пал сраженным светлый Бальдр. Сбылось предсказание. Ничто теперь не могло остановить приближение Конца мира, если только не вернется из Ада любимый сын Отца всех богов. Неужели я понял, неужели я понял, неужели я... И вновь пошла Фригг сквозь миры, и видела она, что все рыдают по Бальдру, и только Локи, приняв чужой облик, не скрывал радости. И пока все на свете, во всех девяти мирах, не прольют свои слезы, не возвратится Светлый Ас, и будет чахнуть ясень, и когда останется последний лист...
В стремительно приближающемся пылевом облаке стала различима фигура всадника. Голос в голове все еще звучал, но ставший теперь воином “браток” уже не слушал. Он поднял меч над головой, но силы оставили его, когда он смог разглядеть мчащегося уже совсем близко наездника. В развевающейся синей мантии, в крылатом шлеме, закрывающем половину лица, на восьминогом вороном коне, всадник вдруг натянул поводья и резко развернулся. В свободной руке блеснуло что-то длинное и страшное, и когда это что-то вдруг полетело, стало понятно, что это огромное копье. Один метнул Гунгнир. Оно прошило кольчугу, такую тяжелую и такую холодную, и человек, только что бывший водителем джипа, все еще сжимая так и не пригодившийся меч, удивился, насколько алой оказалось его собственная кровь. Его глаза затмила багровая пелена, потом она на секунду рассеялась, и он увидел свои руки, одна из которых сжимала руль, а другая пистолет. Голос в его голове, уже было затихший, вдруг грянул опять, и он понял каждое слово:
- Тебе повезло, ты умер как должно, воин Валгаллы!
По загородному шоссе, светя всеми фарами и отчаянно гудя, мчался черный “Чероки”. Навалившись всей массой на залитую кровью приборную доску, за рулем сидел мертвый водитель. Рядом с ним на пассажирском сидении лежали темные очки от “Christian Dior”, и даже в шуме сирены джипа можно было ясно услышать шаги человека, направляющегося по шоссе в противоположную сторону.
* * *
Сигаретный дым стелился над поверхностью биллиардных столов, подобно туману на заливных лугах. Катящиеся шары разгоняли его, и дым, взволнованный их движением, медленно, урывками поднимался вверх и размазывался по потолку биллиардной. Посетителей было довольно много, но их голоса и тихое постукивание шаров не мешали размышлениям человека, сидящего за угловым столиком с кружкой пива в руке. Скальд пришел сюда успокоиться и понаблюдать за людьми, что он делал довольно редко, но после утреннего видения, явившегося ему на крыше, после мучительно проведенного дня необходимо было развеяться. И вот он сидел, смаковал первый отпитый им из кружки глоток пива и наблюдал, как како-то паренек обучает свою девушку сложному искусству укладывать шар от борта. Девушка была симпатичной и молчаливой, спутник ее скальду почему-то не понравился. Мысли текли неторопливым потоком, изредка возвращаясь к увиденному во время прилива экстатического вдохновения. Первые возникшие по этому поводу эмоции уже ушли, остался только частично загрязненный ими разум, направить деятельность которого в русло поиска возможного выхода было весьма затруднительно. Играющие юноша и девушка постоянно отвлекали мыслительный процесс в какую-то другую стезю, и, наверное, это было хорошо. Человеку безумно хотелось побеседовать с кем-нибудь, и, в принципе, найти собеседника было нетрудно - ведь не все здесь пришли играть в биллиард, но когда он начинал осматривать зал, его глаза постоянно натыкались на старательно повторяющую движения своего тренера девчонку, а мозгу становилось скучно. Все это в конце концов делалось невыносимым, и когда скука достигла апогея, человек подождал, пока молодому человеку тоже стало скучно и он отправится сразиться с кем-нибудь по-настоящему, встал со своего места, подошел к столу, за которым наблюдал последние пятнадцать минут, еле заметно поклонился своей “избраннице” и тихо произнес:
- Я прошу прощения, что так бестактно заговорил с вами. Понимаю, что мое поведение может вызвать у вас настороженность, но здесь многолюдно, да и ваш друг недалеко, посему позвольте мне, пока он увлечен игрой, пригласить вас вот за этот столик, чтобы перекинуться парой-тройкой ничего не значащих фраз...Прошу вас, сделайте мне такое одолжение...
Девушка отвлеклась от кия и маячившего в двадцати сантиметрах от его наконечника черного шара, и подняла на так неожиданно появившегося незнакомца удивленные карие глаза.
- Как странно... Знаете, я только что думала о том, что мне страшно хочется поговорить с кем-нибудь. Мой друг, к сожалению, покинул меня, а без его руководства я вряд ли смогу научиться делать что-либо правильно, поэтому, хотя для меня это и нехарактерно, я принимаю ваше приглашение.
Уже за столиком, изящно закуривая длинную сигарету, она спросила:
- Кстати, почему тот разговор, который вот-вот начнется, должен, по вашему собственному заявлению, быть ничего не значащим? Зачем же тогда...
- Скажите, а разве бывают что-нибудь значащие разговоры или слова? Ведь те сочетания звуков, которые мы с вами сейчас успешно издаем, суть примерно то же самое, что положение шаров на покрытом сукном столе. С каждым ударом оно меняется, но от этого не начинает что-то значить, не так ли?
- Весьма интересная мысль.
- Спасибо за комплимент. А знаете ли, о чем я думал, наблюдая за вами и вашим спутником?
- Нет. И о чем же?
- Я думал о том, с каким удовольствием люди перенимают умения, которые им по существу не нужны, и забывают о тех навыках, которые могут сыграть решающую роль в жизни.
- Какие, например, навыки, вы подразумеваете под столь необходимыми?
- Я думаю, что владение пистолетом более полезно, чем владение кием. Оно дает человеку свободу и независимость, в то время, как искусное обращение с последним может мало помочь, если к вам на улице подойдет человек и попросит заплакать... Правда, в этом конкретном случае мало что может помочь, но, все равно, спасает человека не ствол, не бронежилет и не телохранители - единственная вещь, дающая неуязвимость, это осознание собственной силы. Оно дается только долгой тренировкой, но оно же помогает человеку сравнятся с богом...
- Простите, но вы говорите чушь. Все это ваше осознание , конечно, полезно, но оно не даст вам ни капли преимущества в каком бы то ни было противостоянии, кроме, может быть, столкновения с пьяным подростком на улице, да и то, если он один. Но знаете, несмотря на то, что вы излагаете несколько странные мысли, мне нравится с вами общаться... Если бы вы знали, как долго я не встречала собеседника, который хоть мало-мальски заинтересовал бы меня!..
- Честное слово, у меня появился азарт. Хотите маленький психологический эксперимент? Да и ваш кавалер заметил нас - весьма кстати...
К столику уже подходил недовольный парень. Он явно намеревался во-первых сказать что-то резкое своей подруге, а во-вторых, возможно, пригласить этого непонятного субъекта в панковской куртке ( бывают же еще такие отщепенцы) прогуляться на свежий воздух. Пусть эта маленькая стерва ни во что его не ставит, но он не допустит, чтобы она цепляла всяких уродов направо и налево, он...
Обладатель “косухи” резко встал и оказался внезапно очень высокого роста. Он поднял правую руку, словно прося слова. А потом зал прорезал его голос, чистый и почему-то немного страшный, хотя в нем не было ни капли дисгармонии:
- Я обращаюсь ко всем присутствующим здесь здоровым и сильным мужчинам, и говорю им, что все они - жалкие твари, не умеющие постоять за свой дом и своих женщин. Вы слышите меня? Я готов наговорить вам столько оскорблений, сколько вы заслуживаете, и если у таких червей остались еще хоть какие-то понятия о мужском достоинстве, то вперед, отстаивайте его, если сможете. Ну, шакалы! Ну!
Когда он начинал говорить, девушка, все еще сидящая за столом, решила что перед ней самоубийца или псих, а может быть, и то, и другое. Но как только голос набрал силу в наступившей тишине, она вдруг увидела стоящего перед ней воина с опущеным к земле, но от этого не становящимся менее смертоносным мечом, и готовы была поклясться, что чувствовала порывы ветра, развевающие его одежды. Ни один человек в зале не тронулся с места. Ее спутник попятился, а потом и вовсе повернулся спиной и пошел подальше от оратора.
- Я знал, что здесь нет мужчин. Здесь упражняются в искусстве не быть ими, и я не собираюсь мешать вам. Но, умирая с палкой в руках, не попадешь в чертоги Одина, даже если он сам придет к вам, чтобы посмотреть на ваши слезы.
Он обернулся к своей новой знакомой:
- Очень прошу, не подумайте, что я, как это сейчас говорят, “гну пальцы” перед вами. Я собирался сделать примерно то же самое, даже если бы и не разговорился с вами. Я хотел убедиться в собственной силе и решимости перед тем, как встретиться с одним... моим знакомым. Встретиться затем, чтобы он не встретился в один прекрасный момент со всеми нами. Говоря эти слова в полной тишине, скальд положил перед ней на стол визитку, постоял еще немного, усмехнулся и вышел. Много кто оглядывался и смотрел ему вслед, но никто не сделал ничего и ничего не сказал. Через полминуты девушка схватила с вешалки свой плащ и бросилась к выходу из биллиардной. У нее и в мыслях не было догонять его - зачем, ведь визитная карточка заняла свое место в кармане между паспортом и проездным билетом, и она уже догадывалась, что не сможет не позвонить ему. Скорей всего завтра. А сейчас ей просто очень захотелось домой.
* * *
Дверь открыта, дыхание переведено - с каждой минутой он спешил все сильнее. Осознание того, что встреча неизбежна и что она произойдет сегодня, пришло еще в биллиардной, оно сдавливало голову со всех сторон и, казалось, бежало по венам вместо положенной красной жидкости. В прихожей скальд молниеносно скинул куртку на пол, снял с вешалки длинный кожаный плащ и, натягивая его, метнулся в кабинет. Секундная задержка - надо найти нужный ключ в связке, тихий щелчок замка, и вот, опустившись на колени, он открыл крышку черного дубового футляра. Потом руки извлекли на свет длинный меч без ножен, с обмотанной кожей рукоятью. Рунами на лезвии было высечено имя меча -“Ranjar”. “Пронзающий”. Мягко проведя пальцами по плоскости клинка, поэт, ставший бойцом, поднялся на ноги и вложил меч в прикрепленные с внутренней стороны плаща кожаные петли, потом застегнулся на все пуговицы и, на ходу захлопнув за собой дверь, быстро вышел на улицу.
Он не отслеживал дорогу, не запомнил, сколько времени шел - его вело чутье, интуиция, и, поглощенный неутешительными мыслями, воин следовал ей. Потом внезапно изнутри кольнул импульс - “здесь”, и он послушно остановился. Вокруг простирался типичный индустриальный пейзаж со свалкой, состоящей большей частью из строительного хлама, дымящимися трубами и крысами. Скальд обнаружил, что он стоит посреди огромного заасфальтированного пустыря, его мысли, словно планки прицела, сходились в голове в одну точку, и когда они сошлись, он резко воздел руки к небу и уже набрал в легкие воздух для того, чтобы во весь голос произнести имя того, с кем пришел поговорить, как совсем рядом послышался звук шагов и из темноты словно вывинтилась фигура человека. Один выглядел также, как и тогда, когда сошел с трапа самолета, только вместо миниатюрной тросточки он опирался на громадное, в полтора человеческих роста, ужасного вида копье со стальным зазубренным наконечником, сплошь покрытым необыкновенно тонкой резьбой. Встав шагах в десяти напротив скальда, он воткнул копье - полуметровое лезвие вошло в асфальт, как в масло - и скрестил руки на груди. Человек в кожаном плаще медленно извлек из-под плаща меч и оперся на него. Он не тщил себя надеждой, что его оружие, пусть выкованное им самим из стали собственной плавки, и им же заговоренное, чем-то поможет против всесокрушающего Гунгнира, ровесника Вселенной, он лишь хотел использовать неотъемлемое право воина - умереть с любимой сталью в руках. Потом он слегка наклонил голову, и тишину вспорол голос:
- Приветствую тебя, Высокий Гримнир, вождь Асгарда!
Стоящее напротив божество, прищурившись единственным глазом, взглянуло на смертного:
- Что привело тебя на мой путь, сильнейший из скальдов этого мира?
Человек в плаще побледнел от взгляда Всевидящего, а потом в его собственных глазах сверкнул гнев, и он отдался ему. Взмахнув правой рукой в воздухе перед собой, словно нанося удар, он воскликнул:
- Кровь, которую проливает Асгард - несправедливая кровь!
- Уходи, мастер рун. Я не буду поднимать Высокое копье на своего почитателя и ученика. Пусть ты вооружен - тебя не ждет Валгалла. Если я убью тебя, твоя душа уйдет в небытие. Гунгнир уничтожит тебя полностью, ибо вчера я отнес последнего воина в свои чертоги. Больше нет места. И нет времени.
- Я не уйду, Гримнир. Ты слишком часто меняешь маски.
Несмотря на дерзость, ни один мускул не дрогнул на лице божества.
- Не тебе учить меня, смертный. Твои мысли, как и мысли всех остальных существ, как легкая рябь на поверхности океана моего всеведения. Никто не может указывать мне!
- Но ты учился у великанов. Учился у альвов и норн, хотя ты - Отец богов. Послушай теперь, что скажет тебе человек!
Только теперь скальд заметил, что Один разговаривает с ним, как с неугомонным подростком-учеником.
- Ты не понимаешь. Вселенский ясень умирает, и только возвращение Светлого Бальдра заставит его расцвести вновь. Уже не осталось другого способа, кроме как уничтожить всех, кто не прольет своих слез во имя спасения мира!
- Но ведь на Земле миллиарды людей - он произнес эту фразу, и только теперь понял, что пытается в чем-то убедить Отца богов, рассуждая при этом своими, человеческими мерками. Перед ним стоял простой пожилой мужчина, и это успокаивало, но только сейчас скальд понял, что разговаривает со Вселенной, которая не хочет умирать.
- Времени, как такового, не существует ни в одном мире, кроме вашего. Я знаю, что воинство Хаоса уже у стен Асгарда, что Великая Битва начнется через мгновение - но для вас эта секунда может длиться тысячу лет. Это не значит, что вас минует конец - но за это время все успеют оплакать Светлого Аса. Но у тебя еще есть целая жизнь, скальд. Я знаю, что твоя невеста погибла, - голос Одина зазвенел, как металл, стал жестким и тяжелым - угасла, как свеча, и ты был бессилен сделать что-либо. Я могу вернуть ее тебе, и ты проживешь свою маленькую вечность - великий скальд, великая любовь, великая поэзия!!! Я не подкупаю тебя, я просто предлагаю тебе жизнь вместо небытия.
Скальд вздрогнул. Перед глазами, словно показанные услужливым видеомагнитофоном, поползли кадры не такого уж далекого прошлого, и каждый из этих кадров маленьким ядерным взрывом сотрясал рассудок и душу. Он колебался, потом, тряхнул головой, словно отгоняя воспоминания. Они не ушли. Его противник, слегка сгорбившись и изогнувшись, казалось, затаился, ожидая эффекта от нанесенного удара. Тогда скальд медленно, глядя в единственный глаз старика, провел мечом по левой ладони, кровь обагрила лезвие и боль привела его в чувство. Решение, а скорее просто очевидный, но забытый ответ пришел сам собой.
- Нет, Высокий. Но я скажу тебе, что меня останавливает не судьба мира, который ты собираешься утопить в крови. Я бы положил все под твое копье, я бы сделал это даже за одну встечу с ней, но я не хочу того, что ты предлагаешь. Я слишком глубоко закопал свою боль и любовь, чтобы вытаскивать ее наружу снова. Я избавился от них навсегда. Ты ошибся, предложив мне это.
- Жаль... Это все, что я мог тебе предложить... Интересно, а что же ты можешь противопоставить моему стремлению спасти мир, ценой чего угодно, но - удержать Вселенную на месте?
Пролитая кровь, пусть своя собственная, внесла что-то дикое и звериное в душу воина. Вытянув перед собой руку с мечом, словно закрываясь от удара, но в то же время и готовясь к нападению, переполненый яростью, порождением собственной боли, он хотел заговорить, но вместо голоса, такого привычного, из его горла вырвался звук, подобный рычанию зверя, защищающего свою добычу:
- Ты забыл, что в каждом мире свой хозяин. В этом мире - Я. И я запрещаю тебе вступать в мои владения, Высокий. Это и моя вселенная тоже. Мир людей и ты в этом мире существуют и в моей вселенной, и если ты уничтожишь меня, ты убьешь и себя, и весь Мидгард. А люди вокруг останутся, и ты, с высот Асгарда будешь наблюдать за их беззаботным весельем и секунда, предшествующая концу всего, будет длится вечно. Убив меня, ты закроешь свои ворота в мир людей, потому что я один знаю, что ты - Один.
Лицо старца помрачнело. На никогда не стареющего Великого Бога вдруг навалилась усталость, усталость, накопленная за все время существования Вселенной. Теперь, когда скальд заговорил на понятном ему, божеству, языке, заговорил, понимая законы Мироздания, ему вдруг захотелось выйти на поле перед воинством Йотунхеймаи лить кровь не непонятливых людей, но древних магов-йотунов, пока подросший со времен их последней встречи волк Фенрис не положит этому конец. Он представил, как сомкнутся клыки на горле - это будет зима Мира. И не будет ни усталости, ни горечи прошлых ошибок, ничего. “Никому не дано изменить предсказания, никому...” Его стиснутые он гнева пальцы вдруг разжались, и на асфальт со звоном упала золотая фигурка для игры на специальной доске - тавлей. И, вторя мелодичному звону чистейшего, первозданного золота о самый грязный во Вселенной асфальт, вновь раздался голос скальда, но теперь он был спокойным и мягким, словно убаюкивающим Отца богов:
Встречаются Асы
На Идавьелль-поле
О поясе мира
Могучем беседуют.
Снова найдутся
В высокой траве
Тавлеи золотые,
Что для игры им
Служили когда-то...
Человек в синем пальто вдруг подхватил свое копье, вырвав его из земли, поднял его над головой и метнул. С ужасающим свистом несущий смерть снаряд полетел вперед, и каждое мгновение его полета и приближения отразилось в голове живой мишени - воина с мечом в руке. Он не успел подумать ни о чем, лишь отследил, как бритвенный (“ опять эти человеческие метафоры, опять, даже сейчас ”) наконечник коснулся его груди, почевствовал резкую боль и опрокинулся на спину. Меч остался в руке, он был зажат мертвой хваткой, а перед глазами мелькнуло чистое звездное небо, и последнее воспоминание резануло душу - как хорошо было лежать с Ней под звездным небом и всматриваться в миры и галактики...
Когда скальд открыл глаза и встал, качаясь, словно мертвецки пьяный, копье снова было в руках у своего хозяина, словно последний и не пускал его вход, зато на груди под рассеченным плащом и рубашкой, наполняя тело болью и силой, сияло изображение руны Одина - АСС, словно залитое расплавленной сталью.
- Мы расстаемся, но я узнаю тебя по этой отметине на груди, и мы еще встретимся. Твоя битва еще не окончена, а я покидаю ваш мир, торопясь пропустить свою, и жду тебя... в Валгалле!
Странная улыбка появилась на лице Отца богов, потом его черты стали расплываться, и восьминогий жеребец огласил округу громовым ржанием. Послышалось хлопанье крыльев, и из темноты появились две птицы, два огромных ворона, которые уселись на плечи старца, пока тот садился в седло. Взмахнув над головой огромным копьем, словно спичкой, всадник сделал круг около человека в плаще и погнал своего коня прочь. Начинался рассвет, и скальд, все еще сжимая меч, рассеянным взглядом следил за полетом взявшегося невесть откуда желтого ясеневого листа, падающего к его ногам.
* * *
Даже в солнечный, не по осеннему погожий день в кабинете царил полумрак. В кресле сидел человек в кожаном плаще, который он так и не успел снять, а на полу рядом с ним лежал тяжелый меч - теперь его хозяин, наверное, мог себе позволить так обращаться с оружием. Человек спал. На его лице проявлялись переживания, оставшиеся после общения с творцом всего сущего, а на груди сверкала, правда, уже не так ярко, печать Одина. Человек спал уже долго, и проспал бы еще столько же, если бы в его кабинете вдруг не зазвонил телефон. Он успел издать две или три трели, когда хозяин кабинета поднял трубку, чтобы услышать ничего не значащее, но нестерпимо долгожданное слово:
- Здравствуй...