© Gray Knight.

Сумерки

Осенние

Сырой воздух медленно обретает плоть. Это плоть грязно-серого цвета, она сгущается из ниоткуда и вбирает в себя окружающие предметы. Однако до полного поглощения всего сущего туманом еще далеко. Все еще только начинается, в некоторые места леса, подальше от болота, туман идет с трудом. Воздух здесь тоже не бесплотен – он настолько кристально прозрачен, что, кажется, звенит в легких при вдохе. Это контраст – снизу водяной пар, повыше – звенящий холодом газ. В такое время двери любят открываться…

Паутина очень мокрая. И покинутая своими обитателями. Она прилипает к лицу, это практически навсегда. Каждая нить на коже ощущается как порез, как глубокое проникновение, от которого не уйти. Боли нет, но мокрая паутина в лесу октябрьскими сумерками – это хуже боли. Это безысходность. Это – самая неизбежная вещь. Ловушка.

Листья пахнут. Все пахнут по-разному, а некоторые еще и звучат. Тоже по-разному. Мокрые. У болота. Подмерзшие, хрустящие – на пригорках. Листья прикрывают собою то, что еще живо на земле. Жертвуют жизнью ради неизбежной гибели.

Сумерки опускаются. Солнца уже нет, и оставшийся свет улетает в космос со скоростью света. На стволах деревьев радостно ощерился мох. Одному Дьяволу ведомо, кто в нем живет. Они купаются в озерах из скопившейся в трещинах коры воды, гуляют в хищных садах из лишайников. Кто они?

Я разминаю в пальцах свечу из мягкого, зеленовато-коричневого пчелиного воска. Он пахнет, тепло и немного удушливо, он липкий и темный, он, наверное, сладкий. Я ставлю свечу на торчащий вбок сучок. Она длинная и неровная, грубо слепленная, и воспринимается как часть дерева, органичная и естественная. Я достаю другую, откусываю кусочек воска и выплевываю под ноги. Ставлю свечу на соседнее дерево. В зарослях еще слабо зеленеющей лапчатки шорох… Может мышь, а может, гоблин…Скорее, последнее…

Мои свечи, а их много, стоят на ветках деревьев. Воздух спокоен – ни ветерка. Небо темно-темно-серое, начинается дождь, но пламя свечей ровное, без дрожи. От них становится тепло. Ноги наступают на что-то непривычно твердое и ровное после зыбкой болотистой почвы. Под листьями – мраморная плита. На то место, с которого мой сапог смахнул желто-коричневый покров, я поставлю еще одну свечу.

Самая чаща. Зеленые ели, голые кустистые осины, поникшие, щупальцами вниз березы. Все черное, земля коричневая. Свечи горят, как волшебные огоньки, зеленоватые свечи. И распространяется запах горящего воска, смешиваясь с осенней прелью, и стучит каблук по мраморной доске.

Я зажигаю ладан. Густой дым идет из используемого для этой цели глиняного горшочка, пристроенного среди корней упавшего дерева. Откликаясь на потрескивание углей, деревья легонько поскрипывают, и дым, сначала образуя облачко, медленно втягивается в чернеющие провалы между стволами.

Я смотрю под ноги и, пока еще не очень темно, нахожу среди гниения маленький, еще сопротивляющийся осени синий цветок. Срываю его – он пахнет. У него пять прозрачных лепестков колокольчиком, вырастающих из темно-зеленого шарика и окруженных колючими листочками. И на цветке тоже есть паутина. Я кладу цветок на мрамор.

Наконец, запахи сливаются в один. Его я заберу с собой, запомню навсегда. За ним я и пришел. За запахом и за образом. Это тяжелая ноша, я не знаю, донесу ли я ее до дома, но я поворачиваюсь к свечам спиной и ухожу.

Весенние

Белые звезды, покачиваясь, приближаются к окну. Белые звезды на темно-зеленом бархате. Это цветы.

Я распахиваю свое майское окно. Чернота ночи пронзает, ее можно ослабить, включив в комнате свет, но я не делаю этого. И – аромат… Свеже-удушливый. Не поймешь, чего больше. Мрачный. Это однозначно. Аромат черемухи не веселит. Он кошмарен. Это только что окончившиеся летние похороны. Это как белые буквы на черном фоне. Цветы не говорят. Они предписывают.

Я вылезаю в окно. Воздух теплый. Пахнет так, что сердце заходится в истерике. И – слабость, не поднять руки. И что-то бледное, с зеленоватыми прожилками, в кустах.

Под ногами – упругое сплетение ползучих стеблей. Сад безмолвствует, потом мягкая тень проносится перед глазами и вдруг кричит. Я иду меж кустами, источающими дьявольский аромат, перемещаюсь, твердо зная, что на прогалине скоро заблестит пруд…

Да, он блестит, отражая небо. Запах воды немного ослабляет запах воздуха. Он посвежее, не такой страшный. На поверхности пруда - только небо. На пне возле воды одиноко поблескивает забытый кем-то топор…

Я беру в руки гладкую, отполированную палку и сажусь с ней в траву. Я начинаю резать на ней ножом узор, первый, что придет в голову. Я хочу, чтобы дерево впитало аромат цветущей черемухи. Я хочу, чтобы дерево впитало мой ужас…

Снова, теперь уже вдалеке захлебывается в крике козодой, мягкокрылый ночной призрак. Я наслаждаюсь – вокруг так тепло. Только раскаленный, как орудие пытки, аромат, обволакивает, не взирая на личности. Я втыкаю резную палку в землю – земля на пригорке у пруда сухая и не сразу поддаются вторжению. На стоящий вертикально шест моментально начинает светить луна. Возможно, у этого шеста в полночь разденется, танцуя, кто-нибудь, живущий в воде. Я не хочу видеть это снова. Я буду спать на горячей, влажной подушке, и я не закрою окно. Я буду жадно дышать, а с утра пойду к пруду встречать рассвет. Но это будет слишком светло, слишком просто, и днем я опять едва не сойду с ума, дожидаясь ночи. Пока цветет черемуха…

Зимние

Вечерняя пурга обметает тракт. Деревья по обе стороны от дороги склонились над ней, стараясь обнять и предостеречь идущего. По заледенелой колее яростно струится поземка. Ветер, ветер отовсюду – в лицо и в спину, по мою шляпу и по мою душу. Как в последний раз, надрывно мерцают звезды. Черное и белое соединяются в синем.

Как низко наклонились черные ветви… Холод имеет запах, и я иду по дороге, словно часть этого холода. Ветви стараются захватить и отнять вьющийся по ветру черный шарф, а он уворачивается, и становится длиннее, разматываемый летящим ледяным воздухом. Аллея деревьев кончается, и начинается поле, бескрайнее, не принадлежащее никому. Керосиновый фонарь в моей руке трепещет и гаснет, и, одновременно с этим, разносится по полю лесной вой…

Я выхожу на поле. Кажется, что солнце освещало его целую вечность назад… Снег хрустит под подошвами, и я представляю, как бы обрадовался ледяной покров, пройди я по нему босиком. Ветер налетает, и взор, затуманенный слезами, начинает воспринимать мир по-новому. Перед глазами разрастается видение…

В нисходящих сумерках поле кажется еще белее, на нем, безумно дисгармонируя, чернеет лишь одно пятнышко. Видение приближается, налетает до тех пор, пока не становится различимой каждая деталь… Старик и молодой парень.

Старик высок и сед, одет всего лишь в черную рубашку и джинсы. На снегу, на коленях сидит он, и ветер треплет его длинные седые волосы. Он склонился над лежащим… Юноша, устремив в небо раскрытые глаза, лежит, раскинув руки, спиной на коленях сидящего… Они не могут замерзнуть… Это учитель и ученик, и есть то, что связывает их воедино – длинное, резное, цвета слоновой кости копье входит в спину старика, насквозь пронзая обоих сквозь грудь лежащего юноши. Они были поражены им при свете дня, и кровь уже успела уйти в землю, поэтому никакого другого цвета, кроме черного и белого, в видении нет.

Мне интересно, видел ли этих призраков тот, кто прошел здесь до меня, несколько часов назад… Тот, с кем я должен встретиться на той стороне поля. Тот, о ком предупреждали меня склонившиеся черные деревья… Мне интересно, почему тот, с кем я должен встретиться, не забрал принадлежащее ему белое копье…

Домашние

Тепло и мягко гасит шум шагов пушистый узорчатый ковер. А еще на нем хорошо лежать, когда злая улица не видна за золотистыми, в вышитых листьях занавесками, и стоять на коленях, читая книгу, прислоненную к спинке дивана. Лучше всего – какие нибудь истории о прошлом…

Пахнет ванилью и чаем. Пахнет коньяком, таким же золотистым, как свет неяркой люстры… В одной комнате светло, в другой свет погашен. На потолке происходящее за окнами отбрасывает сквозь портьеры неясную, но живую тень…

Я хожу по освещенной комнате под звуки радиоприемника, какой-то слабенькой хриплой радиостанции. Хожу и заглядываю в плохо освещенные углы. Там, среди пыли попадаются давным-давно позыбытые сокровища, приносящие с собой запах времени. В такие дни только и ждешь, когда мама придет с работы и принесет в подарок игрушку или конфету. Я съел конфету, вприкуску с негорячим вечерним чаем…

Покажут ли сказку по черно-белому телевизору? Окажусь ли я прав, угадывая по прочитанному в программе передач названию ее содержание? Не будет ли сказка грустной?

Я достаю из темного угла блестящий, забытый елочный шарик… Я выхожу на балкон…

Труба завода, высоченная, давно не крашенная труба у железной дороги, вокруг нее – здания офисов, в которых горят огоньки… Неужели там – люди, неужели… Кажется, что все должны быть уже дома, или спешить домой, и непременно с игрушками и конфетами, подарками ожидаемыми, но не приносящими радости… Я не знаю, почему, но все-таки не приносящими.

Я просматриваю пахучую газету. Она сегодняшняя, но я уже вижу желтизну времени и полустершиеся буквы. Газета – самое недолговечное существо, на которое все обращают внимание уже во время ее агонии… Клочок информации среди сумерек… Из нее я узнал название телевизионной сказки…

На темной кухне остывает на столе горшок с пшенной кашей, и, суетно оглядываясь на дверь, тихо пируют домашние духи,вечерняя мелочь, заедая жар каши найденными за мусорным ведром кусочками соленого сала. Они исчезнут при первом звуке шагов идущих ужинать людей…

А цветы на окне изображают чудовищ, играя тенью листьев на стене…Самая таинственная детская обязанность – поливать цветы. Вода, льющаяся в горшок, кажется дождем в джунглях… Дети живут утром, поливая цветы, взрослые – вечером, возвращаясь из светящихся учреждений и предприятий.

Золотой абрис на красных обоях повторяется несчетное количество раз... Я слежу за ним, наслаждаясь предсказуемостью. У меня нет насморка, не заложен нос, и я радуюсь. Я представляю, что будет происходить ночью на дороге вдоль старого дома, по которой я ходил днем в магазин, и все сладко сжимается внутри от той таинственности, о которой я никогда не узнаю… Что ходит по улицам ночью? Не окажется ли рядом людей, которые никогда не расскажут об увиденном? Кто спляшет у самой лампы уличного фонаря?

Я глажу вязаный теплый черный шарф. Я наматываю его на шею. Я спускаю с балкона нить с грузиком и с трепетом жду, не окажется ли на ней какой-нибудь предмет, пока нитка болтается в темном воздухе? Что привяжут к ней? Может быть, забвение?

Весенние-2

Кто оставил, пропустил мимо глаз этот пустырь среди домов? Кто посадил вокруг пахнущие особой смолой тополя? Из засыпанного битым стеклом, мелкими камушками и чем-то еще серого асфальта торчат две похожие на постиндустриальные грибы трубы с крышками. Они нужны для вентиляции, для выведения воздуха из каких-то подземелий, а на их поверхности можно расклеивать объявления. А еще на широкие бетонные основания можно присесть.

Я бы открыл, сидя здесь, бутылку старинного противного портвейна. Не пил бы – нюхал прямо из горлышка, этот запах, мешал бы его с дыханием тополей.

Я бы еще, склонившись над развернутой промасленной газетой, рассмотрел бы здесь, на пустыре, скрытом от глаз непосвященных, нелегально приобретенный тяжелый пистолет со сбитыми номерами. Испачкал бы ладони в смазке. Оттянул бы затвор, наслаждаясь мягкой, словно тигриный прыжок, работой механизма… Накормил бы магазин липковатой медью патронов…Лучше бы “Маузер” – длинноствольный, квадратный, таинственный, как кубик Рубика… Наводящий на цель огромные 7 целых 62 сотых миллиметра…

Здесь, на пустыре… В сумерках ранней весны я подумал бы о жизни, держа в руках десять смертей в обойме, одну в стволе.

До меня здесь уже разносился запах портвейна… Здесь отмечали свое присутствие осколками битых бутылок на асфальте. Здесь недалеко – детская библиотека, где выбирают книги с небогатых стендов… Я не хочу орошать землю россыпью горячих гильз…

Сколько сорванных объявлений… Они унесены прочь людьми и ветром, но не о них думается весенним вечером. Думается о том, как цветасты греющиеся по покидающим нас солнцем крыши…Как здорово будет прийти на луг, держа в руках теплое полированное дерево дорожной палки, и упасть лицом вниз, вдыхая запах дикой мяты… Я знаю, что она вырастет вновь…

Я все-таки сделаю глоток из бутылки… Я уже делаю его. Уже сделал, и голова покружилась – немного, на полоборота… И стало теплее. И я стал ближе к дикому заливному лугу, где так страшно расколоть стрекот кузнечиков кувалдой серии выстрелов.

А пока ручьи только текут питать травы на лугу. И почки тополя только-только приготовились рвануть зеленым маревом по всему городу. И красивее мокрых камней в весенних ручьях нет ничего, а темнеть еще только начинает... Снять с головы тесную шляпу, глотнуть из бутылки и пойти, осторожно ступая, на мой дикий луг. Пока не бегом. Пока не отстреливаясь…